Неточные совпадения
Вперед, вперед, моя исторья!
Лицо нас новое
зовет.
В пяти верстах от Красногорья,
Деревни Ленского, живет
И здравствует еще доныне
В философической пустыне
Зарецкий, некогда буян,
Картежной шайки атаман,
Глава повес, трибун трактирный,
Теперь же добрый и простой
Отец семейства холостой,
Надежный друг, помещик мирный
И даже честный человек:
Так исправляется наш век!
Амалия Ивановна покраснела как рак и завизжала, что это, может быть, у Катерины Ивановны «совсем фатер не буль; а что у ней буль фатер аус Берлин, и таки длинны сюртук носиль и всё делаль: пуф, пуф, пуф!» Катерина Ивановна с презрением заметила, что ее происхождение всем известно и что в этом самом похвальном листе обозначено печатными буквами, что
отец ее полковник; а что
отец Амалии Ивановны (если только у ней был какой-нибудь
отец), наверно, какой-нибудь петербургский чухонец, молоко продавал; а вернее всего, что и совсем
отца не было, потому что еще до сих пор неизвестно, как
зовут Амалию Ивановну по батюшке: Ивановна или Людвиговна?
Они простирали также руки к
отцу своему; и казалося, будто его к себе
звали.
Сережа, и прежде робкий в отношении к
отцу, теперь, после того как Алексей Александрович стал его
звать молодым человеком и как ему зашла в голову загадка о том, друг или враг Вронский, чуждался
отца. Он, как бы прося защиты, оглянулся на мать. С одною матерью ему было хорошо. Алексей Александрович между тем, заговорив с гувернанткой, держал сына за плечо, и Сереже было так мучительно неловко, что Анна видела, что он собирается плакать.
— В кои-то веки разик можно, — пробормотал старик. — Впрочем, я вас, господа, отыскал не с тем, чтобы говорить вам комплименты; но с тем, чтобы, во-первых, доложить вам, что мы скоро обедать будем; а во-вторых, мне хотелось предварить тебя, Евгений… Ты умный человек, ты знаешь людей, и женщин знаешь, и, следовательно, извинишь… Твоя матушка молебен отслужить хотела по случаю твоего приезда. Ты не воображай, что я
зову тебя присутствовать на этом молебне: уж он кончен; но
отец Алексей…
— Знаешь ли что? — говорил в ту же ночь Базаров Аркадию. — Мне в голову пришла великолепная мысль. Твой
отец сказывал сегодня, что он получил приглашение от этого вашего знатного родственника. Твой
отец не поедет; махнем-ка мы с тобой в ***; ведь этот господин и тебя
зовет. Вишь, какая сделалась здесь погода; а мы прокатимся, город посмотрим. Поболтаемся дней пять-шесть, и баста!
Еремей Лукич (Пантелеева
отца звали Еремеем Лукичом) приказал памятник поставить на косогоре, а впрочем, нисколько не смутился.
Старик услыхал с поля, кто-то его
зовет, пошел к сыну навстречу, пересадил его через кочку и говорит: «Откуда ты, сынок?» А мальчик говорит: «Я, батюшка, в хлопочке вывелся», и подал
отцу блинов. Старик сел завтракать, а мальчик говорит: «Дай, батюшка, я буду пахать».
Когда
отец с матерью вернулись, они не знали, как благодарить Анну Трофимовну, дали ей вольную, но она не взяла и до старости жила и умерла у нас. А меня шутя
звали с тех пор: Пугачева невеста. А гривенник тот, что мне дал Пугачев, я до сих пор храню; и как взгляну на него, вспоминаю свои детские годы и добрую Анну Трофимовну.
Когда
отец с матерью завели детей далеко в лес, они зашли за деревья и убежали. Дети стали
звать их, и когда увидали, что никто нейдет, стали плакать.
— Как ты смешно удивился! Ведь я тебе сказала, что Алина
зовет меня в Париж и
отец отпустил…
Семнадцать человек сосчитал он в ресторане, все это — домовладельцы, «
отцы города», как
зовет их Робинзон.
Он сказал, что
отец у него мозамбик, мать другого племени, но не сказал какого, а
зовут его Лакиди.
В том селе был у одного козака, прозвищем Коржа, работник, которого люди
звали Петром Безродным; может, оттого, что никто не помнил ни
отца его, ни матери.
Красноречиво до ужаса описывает нам обвинитель страшное состояние подсудимого в селе Мокром, когда любовь вновь открылась ему,
зовя его в новую жизнь, и когда ему уже нельзя было любить, потому что сзади был окровавленный труп
отца его, а за трупом казнь.
Только что открылось, что она его любит,
зовет с собою, сулит ему новое счастье, — о, клянусь, он должен был тогда почувствовать двойную, тройную потребность убить себя и убил бы себя непременно, если бы сзади его лежал труп
отца!
— К ней и к
отцу! Ух! Совпадение! Да ведь я тебя для чего же и звал-то, для чего и желал, для чего алкал и жаждал всеми изгибами души и даже ребрами? Чтобы послать тебя именно к
отцу от меня, а потом и к ней, к Катерине Ивановне, да тем и покончить и с ней, и с
отцом. Послать ангела. Я мог бы послать всякого, но мне надо было послать ангела. И вот ты сам к ней и к
отцу.
Григорий же лепетал тихо и бессвязно: «Убил…
отца убил… чего кричишь, дура… беги,
зови…» Но Марфа Игнатьевна не унималась и все кричала и вдруг, завидев, что у барина отворено окно и в окне свет, побежала к нему и начала
звать Федора Павловича.
— Всё-таки по крестному
отцу как
звали?
Рядом с красотой — видел ваши заблуждения, страсти, падения, падал сам, увлекаясь вами, и вставал опять и все
звал вас, на высокую гору, искушая — не дьявольской заманкой, не царством суеты,
звал именем другой силы на путь совершенствования самих себя, а с собой и нас: детей,
отцов, братьев, мужей и… друзей ваших!
Итак, немедленно по получении сведения о визите отправлен был
отец объявить дочери, что мать простила ее и
зовет к себе.
Впоследствии он еще раз высказал эту же мысль: «В том, что обычно
зовут диалектикой исторического процесса, я вижу подобный спору Иова диалог между Человеком и Тем, Кто вместе с образом Своим и подобием даровал ему и Свое отчее Имя A3 ЕСМЬ, дабы земной носитель этого Имени, блудный сын, мог в годину возврата сказать
Отцу: Воистину ТЫ ЕСИ, и только потому есмь аз» (там же.
У него есть глаза и сердце только до тех пор, пока закон спит себе на полках; когда же этот господин сойдет оттуда и скажет твоему
отцу: «А ну-ка, судья, не взяться ли нам за Тыбурция Драба или как там его
зовут?» — с этого момента судья тотчас запирает свое сердце на ключ, и тогда у судьи такие твердые лапы, что скорее мир повернется в другую сторону, чем пан Тыбурций вывернется из его рук…
Мортье вспомнил, что он знал моего
отца в Париже, и доложил Наполеону; Наполеон велел на другое утро представить его себе. В синем поношенном полуфраке с бронзовыми пуговицами, назначенном для охоты, без парика, в сапогах, несколько дней не чищенных, в черном белье и с небритой бородой, мой
отец — поклонник приличий и строжайшего этикета — явился в тронную залу Кремлевского дворца по
зову императора французов.
Отец звал ее назад и обещал через год отпустить ее к нам в Васильевское.
— Как же так? Живешь с
отцом и не знаешь, как его
зовут? Стыдно.
Я спросил, как
зовут его
отца.
— Моего
отца звали Николаем Львовичем.
Лучше всех держала себя от начала до конца Харитина. Она даже решила сгоряча, что все деньги отдаст
отцу, как только получит их из банка. Но потом на нее напало раздумье. В самом деле, дай их
отцу, а потом и поминай, как
звали. Все равно десятью тысячами его не спасешь. Думала-думала Харитина и придумала. Она пришла в кабинет к Галактиону и передала все деньги ему.
— Как же не знать матушку Манефу? — сказала Аграфена Ивановна. — При мне и в обитель ту поступила. В беличестве
звали ее Матреной Максимовной, прозванье теперь я забыла. Как не знать матушку Манефу? В послушницах у матери Платониды жила.
Отец горянщиной у ней торговал, темный был богач, гремел в свое время за Волгой… много пользовалась от него Платонидушка.
— Да, — ответила Марья Ивановна, —
отца моего Иваном Григорьичем
звали.
— Так уж, пожалуйста. Я вполне надеюсь, — сказал
отец Прохор. — А у Сивковых как будет вам угодно — к батюшке ли напишите, чтобы кто-нибудь приезжал за вами, или одни поезжайте. Сивковы дадут старушку проводить — сродница ихняя живет у них в доме, добрая, угодливая, Акулиной Егоровной
зовут. Дорожное дело знакомо ей — всю, почитай, Россию не раз изъездила из конца в конец по богомольям. У Сивковых и к дороге сготовитесь, надо ведь вам белья, платья купить. Деньги-то у вас есть на покупку и на дорогу?
Звали его
отцом Софронием.
Некоторое время он был приставлен в качестве камердинера к старому барину, но
отец не мог выносить выражения его лица и самого Конона не иначе
звал, как каменным идолом. Что касается до матушки, то она не обижала его и даже в приказаниях была более осторожна, нежели относительно прочей прислуги одного с Кононом сокровенного миросозерцания. Так что можно было подумать, что она как будто его опасается.
В свою очередь, и
отец и тетеньки очень дорожили Аннушкой, что не мешало им, впрочем,
звать ее то Анюткой, то Анкой-каракатицей.
— Господи, господи, — шептал он, — ведь это правда!.. Какая же это подлость!.. И у нас, у нас дома было это: была горничная Нюша… горничная… ее еще
звали синьоритой Анитой… хорошенькая… и с нею жил брат… мой старший брат… офицер… и когда он уехал, она стала беременная и мать выгнала ее… ну да, — выгнала… вышвырнула из дома, как половую тряпку… Где она теперь? И
отец…
отец… Он тоже crop… горничной.
«Что за притча такая? — думают Снежковы. —
Звали именинный пир пировать, невесту хотели показывать, родниться затевали, а приехали — так хоть бы пустым словом встретили нас. Будто и не рады, будто мы лишние, нежданные». Коробило
отца Снежкова — самолюбив был старик.
Запустело место, где жил
отец Софонтий, куда сходились на соборы не только
отцы с Керженца и со всего Чернораменья, но даже из дальних мест, из самой зарубежной Ветки. Запустело место, откуда выходили рьяные проповедники «древлего благочестия» в Прикамские леса, на Уральские бугры и в дальнюю Сибирь… «Кержаками» доныне в тех местах старообрядцев
зовут, в память того, что зашли они туда с Керженца, из скитов Софонтьева согласия.
Спервоначалу та обитель мужскою была; по блаженной же кончине
отца Игнатия старцы врознь разбрелись, а часовня да кельи Игнатьева строения достались сроднице его, тоже дворянского рода, — Иринархой
звали…
— А, нет, не говорите!.. Не говорите этого!.. — сказал
отец Родион. — В добром деле не должно раскаиваться… Нет, уж вы их привозите… Уж сделайте такое ваше одолжение!.. Параскевой, кажись, невесту-то
звать. Старшая-то Анастасия была, да померла у пса смердящего!..
Один из самых крупных тысячников жил за Волгой в деревне Осиповке.
Звали его Патапом Максимычем, прозывали Чапуриным. И
отец так звался и дедушка. За Волгой и у крестьян родовые прозванья ведутся, и даже свои родословные есть, хотя ни в шестых, ни в других книгах они и не писаны. Край старорусский, кондовый, коренной, там родословные прозвища встарь бывали и теперь в обиходе.
— Да ведь я было затем и приехал, чтобы
звать тебя стол ради жениха урядить, — сказал Патап Максимыч. — На Аксиньины именины гостить к нам с
отцом собирается.
Мать знахарку
звала,
отец раз десять бить принимался.
— Ах, боже мой, боже мой! — заговорил он тонким, певучим голосом, задыхаясь, суетясь и своими телодвижениями мешая пассажирам вылезти из брички. — И такой сегодня для меня счастливый день! Ах, да что же я таперичка должен делать! Иван Иваныч!
Отец Христофор! Какой же хорошенький паничок сидит на козлах, накажи меня бог! Ах, боже ж мой, да что же я стою на одном месте и не
зову гостей в горницу? Пожалуйте, пoкорнейше прошу… милости просим! Давайте мне все ваши вещи… Ах, боже мой!
Звали его Мамертом, или, уменьшительно, Мамериком, и вскоре на дворе стало известно, что это сирота и притом крепостной, которого не то подарил Уляницкому
отец, не то он сам купил себе у какого-то помещика.
— Да, папа, — с ласковым видом ответила Лиза; она
звала его
отцом; я этому ни за что не хотел подчиниться.
Отец как-то затруднялся удовлетворить всем моим вопросам, мать помогла ему, и мне отвечали, что в Парашине половина крестьян родовых багровских, и что им хорошо известно, что когда-нибудь они будут опять наши; что его они знают потому, что он езжал в Парашино с тетушкой, что любят его за то, что он им ничего худого не делал, и что по нем любят мою мать и меня, а потому и знают, как нас
зовут.
Он жил если не в деревне Киишки, то где-нибудь очень близко, потому что
отец посылал его
звать к себе, и посланный воротился очень скоро с ответом, что Мавлютка сейчас будет.
Мне так было весело на сенокосе, что не хотелось даже ехать домой, хотя
отец уже
звал меня.
Я отвечал на их поклоны множеством поклонов, хотя карета тронулась уже с места, и, высунувшись из окна, кричал: «Прощайте, прощайте!»
Отец и мать улыбались, глядя на меня, а я, весь в движении и волнении, принялся расспрашивать: отчего эти люди знают, как нас
зовут?